Все фигурки появлялись и пропадали так быстро, что я не успевал даже заметить, как делает их этот чудной человек, укутанный теплой одеждой до самых ушей. Показав последнюю фигурку, он опять хитро подмигнул мне, высунул язык, а потом снова лег на спину и закрыл глаза. Я сразу решил, что он, должно быть, очень веселый и хороший человек, и мне захотелось, чтобы отец позволил ему остаться у нас, пока не возвратятся красные. Ни отец, ни сосед не заметили тех штук, которые показал мне больной. Они все пили чай и разговаривали. Под их тихий разговор я заснул. Проснулся я поздно и первым делом поглядел на сундук, где лежал вчера ночной гость. Сундук по-прежнему стоял у стены, покрытый разноцвет ной дорожкой. Но постели и больного на нем не было. На чистую, блестящую клеенку обеденного стола падали солнечные лучи. Вдруг где-то за Калиновским лесом грохнул выстрел. Натягивая на ходу рубашку, я вбежал в кухню. Там тоже никого не было. Только на огороде, около забора, я нашел тетку Марью Афанасьевну. Она стояла на скамеечке и смотрела поверх забора на крепостной мост. - Петлюровцы, - сказала, вздохнув, тетка и сошла на землю. Я вскочил на скамейку, оттуда вскарабкался на забор и увидел скачущих от крепости в город всадников. Они мчались по мосту. Над решетчатыми перилами были видны вытянутые морды их гривастых коней. - А где больной? - спросил я Марью Афанасьевну, когда мы вернулись на кухню. - Больной? Какой больной? - удивилась она. - А я думала, ты спал. Больной, деточка, уехал с красными... Все уехали. Ты только помалкивай про больного. - Как все? И отец? - Нет, деточка, отец, здесь, он пошел в типографию. Тетка моя, Марья Афанасьевна, - женщина добрая и жалостливая. Сердится она редко и, когда я веду себя хорошо, называет меня "деточкой". А я не люблю этого слова. Какой я деточка, когда мне скоро уже двенадцать. Вот и сейчас я обозлился на тетку за эту самую "деточку" и не стал ее больше расспрашивать, а побежал в Старую усадьбу к Петьке Маремухе смотреть оттуда, со скалы, как в город вступают петлюровцы.